Графоман Губерман

«Не волнуйтесь, что ваши дети могут услышать неприличные слова, – это неизбежно, — заявил Игорь Губерман, едва выйдя на сцену кемеровской филармонии. – Им просто суждено познать русский язык во всем его богатстве».

'Графоман«Не волнуйтесь, что ваши дети могут услышать неприличные слова, – это неизбежно, — заявил Игорь Губерман, едва выйдя на сцену кемеровской филармонии. – Им просто суждено познать русский язык во всем его богатстве».

Как утверждает сам Игорь Миронович, он на сцене всего лишь любитель, а не профессионал. А потому волнуется перед каждым выступлением, хотя читает «свои стишки» (собственное определение Губермана. – Прим. автора) уже много лет. И, несмотря на предконцертное волнение, Игорь Губерман рассказал читателям «МК в Кузбассе» о своей жизни, творчестве и том, почему слово «жопа» встречается в его «гариках» достаточно часто.

Генерал и ж…

— Игорь Миронович, в своем творчестве вы не боитесь, что называется, «крепких выражений». Это правда жизни или способ зацепить читателя, привлечь его внимание?

— Я отвечу словами известного российского ученого-лингвиста Бодуэна де Куртене: слово «жопа» такое же красивое, как и слово «генерал». Все зависит от употребления. Я никогда не считал свои литературные опыты чем-то вроде поэзии или искусства. По сути, я – графоман. Однако при этом хорошая идея, которую можно использовать для написания очередного стихотворения, гораздо важнее и значимее, чем хорошая рифма. Тут, как говорится, была бы мысль, а облечь ее в форму гораздо проще.

— Вы родились в СССР, потом уехали жить в Израиль, сейчас приезжаете с концертами в Россию. А все-таки, где ваша родина?

— Разумеется, и Россия, и Израиль – это две моих родины. Но живу в настоящее время в Израиле и уезжать оттуда не намерен. Россия? Ну… Сюда я приезжаю где-то раза два в год. Чтобы водки с друзьями попить или дать концерт. Причем неважно, в каком зале. Бывает, выступаю перед большой зрительской аудиторией. Бывает, приглашают на небольшие частные мероприятия. В принципе, для меня это безразлично. Стараюсь настраиваться одинаково. И всегда волнуюсь. Наверное, потому что я не профессионал.
Несмотря на то, что родины у меня две, гражданство одно – израильское. А российское я получать не собираюсь. И дело здесь не в том, что это какая-то принципиальная позиция – просто незачем. К тому же в свое время у меня его отобрали, хотя я и не настаивал. Даже более того, заставили за это заплатить какую-то сумму. Не помню уже: то ли 50, то ли 500 рублей. А сейчас восстанавливать гражданство? Да еще за это деньги платить? Думаю, мне это не надо. Так что сегодня я в России иностранец. А Израиль, в котором я живу с 1988 года, мне близок. Мы там живем достаточно непросто. Ведь наша страна – последний рубеж западной цивилизации на востоке. Независимо от того, понимают ли это представители той самой цивилизации этот факт или нет.

Совет пахана…

За свое творчество вы во времена Советского Союза получили пять лет лишения свободы. Как вы сегодня относитесь к своему лагерному опыту?

— Трудно говорить, что колония – это то место, о котором можно вспоминать с грустью, однако именно там состоялось много встреч и событий, которые так или иначе повлияли на мое творчество. Отмечу, что мне удалось договориться с блатными, и они меня не трогали. Более того, даже в чем-то помогали. У меня в колонии даже было нечто вроде рабочего кабинета. Когда заканчивался рабочий день и сотрудники тюрьмы в большинстве своем уходили домой, мне удавалось проникать в медсанчасть и там работать. После чего тщательно пряча рукопись подальше от посторонних глаз.
Занятно, что я наивно полагал, что о моих стихах среди осужденных никто не знает. Каково же было удивление, когда, однажды встретив местного «пахана», я услышал от него вопросы касательно моего творчества. После непродолжительного разговора он покровительственно сказал мне: «Губерман, когда в следующий раз тебя посадят, постарайся попасть в эту же колонию. Потому что второй раз там же сидеть значительно легче». К счастью, мне не довелось воспользоваться советом блатного авторитета.

— В свои 73 года вы ведете достаточно активный образ жизни, постоянно выступаете перед публикой, летаете из страны в страну с гастролями. Как вы считаете, ваш зритель за прошедшие годы изменился?

— Лично я не заметил этих перемен. Даже если они и случились. И сейчас, и раньше на моих концертах собирались и люди совсем молодые, и те, кто постарше. Мне кажется, и интерес к моему творчеству каким был, таким и остался. Это как-то не очень зависит от времени. Более того, мне кажется, сейчас люди, может быть, даже с каким-то обостренным интересом относятся к моим стихам. Не знаю точно, с чем это может быть связано. Может быть, с тем, что в России сейчас интересно. Страна рождается или готовится к рождению. Люди это чувствуют. А мое творчество позволяет как-то по-другому взглянуть на привычные вещи, на самих себя. Так, наверное…
Ну а говоря о моих 73-х годах, конечно, приходится признать, что я нахожусь в том возрасте, когда уже начинаешь бояться… Не знаю — чего. Наверное, не старости – ее боятся молодые, — а дряхлости. Страшно одряхлеть.

«Спасибо-пожалуйста»

— Ваши четверостишия часто вызывают смех или по крайней мере улыбку. Кажется, что и автор должен быть как минимум оптимистом.

— Вовсе нет. Никакой я не оптимист. А ирония – это, пожалуй, просто свойство, которое или есть, или нет у человека. Вот, например, не так давно мне делали достаточно сложную операцию. Все прошло хорошо, но тогда, в предоперационной, было не очень-то весело. И когда меня уже готовили на операцию, зашли врачи. Меня многие знают, вот и сотрудники той клиники зашли. И на меня, видимо, посмотреть, и как-то подбодрить. Один из врачей сказал: «Игорь Миронович, мы вам сделаем хорошую анестезию. Вы даже не заметите, как операция пройдет. А мы вас подождем». А я ему ответил: «Да, да, конечно. Только ждать не надо. Начинайте без меня». Такая вот шутка невольно получилась.

— Ваши стихи действительно широко известны. Уж в России – так это точно. А когда вы впервые поняли, что к вам пришла слава?

— Слава? Ну, наверное, когда меня выпустили из колонии и отправили в ссылку – я жил и работал на поселении в Красноярском крае. И вот там как-то раз мне надо было доехать до одного населенного пункта, который был расположен совсем недалеко от места, где я жил… Я вышел на дорогу и стал голосовать. Первая же попутка остановилась, и водитель согласился меня подвезти. И вот едем мы, о чем-то говорим. Потом он щурится, что-то припоминает и говорит: «Слушай, а это ты… ну тот, про которого все говорят?» Я, конечно, растерялся: «Не знаю, говорю, — наверное, я». А водитель продолжает: «Ну да, точно ты. Который всем говорит «спасибо-пожалуйста». Видимо, водитель имел в виду мою излишнюю по местным меркам вежливость. Такая вот слава получилась…

'ГрафоманСправка «МК»:
Игорь Губерман родился 7 июля 1936 года в Харькове. После школы поступил в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта (МИИТ). В 1958 году окончил МИИТ, получив диплом инженера-электрика. Несколько лет работал по специальности, параллельно занимаясь литературой.
В конце 1950-х познакомился с А. Гинзбургом, издававшим один из первых самиздатских журналов, «Синтаксис», а также с рядом других свободолюбивых философов, деятелей литературы, изобразительного искусства. Писал научно-популярные книги, но все активнее проявлял себя как поэт-диссидент. В своем «неофициальном» творчестве использовал псевдонимы, например И. Миронов, Абрам Хайям.
В 1979 году Губерман был арестован и приговорен к пяти годам лишения свободы. Попал в лагерь, где вел дневники. Затем, уже в период ссылки, на базе этих дневников была написана книга «Прогулки вокруг барака» (в 1980 написана, опубликована в 1988). В 1984 году поэт вернулся из Сибири. Долго не мог получить прописку и устроиться на работу.
В 1987 году Губерман эмигрировал из СССР, с 1988 года живёт в Иерусалиме. Часто приезжает в Россию, выступая на поэтических вечерах.

Комментарии

Рекомендуем